Возрастная пирамида Японии — широкое основание и острая вершина в 1950 году, узкое основание и расширившиеся верхние этажи к 2026-му, когда доля людей старше 65 лет достигла 29,6% населения, — служит отправной точкой для вопроса, которым открывается вся лекция: если объект управления, то есть структура самого общества, меняется настолько радикально, а инструмент, которым общество принимает коллективные решения — один гражданин, один голос, — остаётся прежним, то чьё, собственно, решение состоит в том, чтобы механизм не менялся? Лекция сознательно уходит от рамки «должны ли пожилые люди голосовать» и предлагает вместо этого рассматривать демократию так, как этот цикл уже предлагал рассматривать институты в целом: не как идеологию, а как работающую инженерную систему со столетним массивом эмпирических наблюдений.

Демографический сдвиг подаётся не как гипотеза о настроениях поколений, а как измеренный факт. Экономисты Винченцо Галассо и Паола Профета показывают рост медианного возраста избирателя на 6–13 лет к середине века в шести крупных демократиях; данные швейцарского аналитического центра Avenir Suisse фиксируют разрыв в 16 лет между медианным возрастом населения и медианным возрастом фактически голосующих, а также расхождение исходов голосования между молодыми и пожилыми избирателями более чем в четверти общенациональных референдумов за 40 лет. Лекция методологически честно перечисляет конкурирующие объяснения низкой явки молодёжи, не выбирая между ними, и формулирует опорную для всего дальнейшего рассуждения формулу: демографическая среда демократии изменилась быстрее, чем сама архитектура демократии.

Центральная часть разбирает три исторических попытки решить проблему представления сложного общества через отдельный институт-посредник — Сенат Ирландии, французский Экономический, социальный и экологический совет и Имперский экономический совет Веймарской республики, — показывая, что все три провалились тремя разными механизмами при полностью сохранённой формальной оболочке. Столетний «железный закон олигархии» Роберта Михельса объясняет эту воспроизводимость структурно, а четыре различимых смысла представительства у Ханны Питкин — формалистический, дескриптивный, символический и субстантивный — дают точный язык для диагноза: та же архитектура выхолащивания формы, что и в пятнадцатой лекции этого цикла применительно к фиктивной демократии, только на шаг раньше в цепочке, у самого посредника.

Заключительные блоки переносят на проблему функционального представительства аппарат проверяемости, накопленный этим циклом начиная с третьей лекции, — различение «police patrol» и «fire alarm» у Родерика Кивита и Мэтью Маккуббинса и границу между общественным и государственным корпоративизмом у Филиппа Шмиттера, — честно предупреждая об отдельном риске искажённо спроектированной категории представительства на примере венгерской истории с демени-голосованием. Лекция не закрывает возражение Дэвида Эстланда об эпистократии — кто определяет границы контура представительства способом, приемлемым для всех разумных сторон, — искусственным выводом, и завершается открытым вопросом об институте, обладающем правом учреждать новые институты, которым начнётся следующая встреча цикла.